Как мы провожали осень знакомство с окружающим скачать торрент

Предание.ру - православный портал

неожиданное знакомство, но мы разговорились, и он пригласил меня на первый .. Положите одну руку на книгу (на книге, скачанной в торренте, это Вы можете скачать приложение Priority Matrix в AppStore – оно прекрасно .. Улыбайтесь чаще: и вам хорошо, и окружающим отлично – заряд позитива!. Цветная масть - элита преступного мира читать онлайн. Что представляют из себя при более близком знакомстве? В квартиру ее провожали Карьков и Иваньков. Когда дверь открылась, казалось, смирившаяся . Вместе с тем мы располагаем информацией, что отдельные «воры», из так называемой. Скачать FB2 по крайней мере делами целого народа; знакомства их были, так: сказать, . Наконец-таки мы уложились, и коляска была готова; господа сели . Несколько: улан верхами провожали нас до русского арьергарда, в виду Вадим таял, туберкулезная чахотка открылась осенью года.

Накрашенные черным ногти хищно блеснули. Пророчица задумалась лишь на секунду. Пальцы отбили по дереву нервную дробь. А вот Джайян, думаю, придется подождать.

Нет, понадеялась ведь на вас Айне возвела очи к небу. Народу в пять утра на улице не было, и поэтому мы обошлись без масок, ретуширующих внешний облик.

Впрочем, мне с моей заурядной наружностью это и не требовалось. Но что остается, скажем, Айне с ее золотыми очами пророчицы?

Софья Ролдугина Белая тетрадь

Или Этне с типично равейновской огненно-рыжей шевелюрой и пронзительно-зелеными глазами? Родство с Изначальными накладывает на равейн отпечаток, и с этим ничего не поделаешь. Славные времена были для Ордена Так что для этой парочки маска была, скорее знаком статуса. Наверное, если бы по улице прошлась поп-звезда, это не вызвало бы такого ажиотажа, как появление Феникс. Уж слишком она была красивой. И это провоцировало на агрессию неумных, заставляло завистливых кидать неодобрительные взгляды Не говоря уже о назойливых поклонниках.

Впрочем, с любой проблемой Феникс могла разделаться одним взмахом руки. Ну, вообще это были характерные трудности для равейн. Наслушавшись рассказов маминых подруг, я предпочитала маскироваться естественными способами, благо внешность позволяла.

Манеру одеваться я переняла у Дэриэлла. Моим особым достижением было то, что в последней школе, где я отучилась два года, меня так и не раскусили. Такое положение дел меня устраивало полностью. А что касается популярности в школе Я всегда четко знала, чего хочу.

Учиться алхимии у Дэриэлла, развивать свой дар и быть полезной близким людям. Флирт с одноклассниками не попадал ни под одну из этих категорий. Зачем кому-то общение с полузнакомыми людьми, если есть настоящие друзья? Например, такие, как Феникс. Как будто она не выспалась.

Прочитав последнюю мысль в моем сочувственном взгляде, Феникс состроила обиженные глаза и почти кокетливо оправила серебристые пряди, невесомым гладким шелком взметнувшиеся от порыва ветра.

Из-за этих вот прядей и постоянно витающих в облаках мыслей я сначала думала, что она имеет родство со Сферой Ветров. Феникс оказалась эстилью огня, чуть ли не с рождения.

Меня это всегда поражало. А еще она была моей самой близкой подругой. Прием, Земля вызывает Найту! Этна посмотрела на Феникс, на Айне И вся троица захихикала самым злодейским образом. Пророчица, что с нее возьмешь. Проницательней были только телепаты. Вот я и задумалась о смысле жизни.

Я не собиралась им ничего рассказывать о вчерашних событиях. Мы с мамой еще не решили, стоит ли держать это в секрете.

С самого утра мысли мои крутились вокруг совершенно неожиданных вещей, перескакивая с одного на другое. Так, как будто подсознание само гнало от себя воспоминания. Но тут, после ничего не значащей шутки Айне, у меня словно в голове переключатель щелкнул. Я очень четко осознала, чем могли закончиться мои вчерашние приключения.

А от страха я всегда становилась жутко болтливой. Они слушали внимательно, не перебивая. О глупом опоздании на электричку, о пугающих ночных улицах, о парне шакарских кровей и о подозрительно своевременном появлении инквизиции Когда я закончила, голос у меня уже не дрожал, словно все эмоции выплеснулись в словах. Я поперхнулась глотком воздуха. Здесь кто-то начитался романов?! В глазах Феникс светилось странное предвкушение.

Он мне чуть шею не сломал, поставил кучу синяков и вдобавок хотел вытянуть из меня энергию! Это в лучшем случае! Или мозги бы задурил так, что сейчас я бы сама за ним бежала на край света! Да я больше всего на свете боюсь, что он вернется! Вы хоть представляете себе, что значит быть абсолютно беспомощной?! Да в этом ничего романтичного нет!

Грудь ходуном ходила, как будто мне пришлось пробежать кросс на десять километров. Но рассказывала ты так, как будто Ну и хватай этого парня, раз нравится!

Я мрачно посмотрела на подкравшуюся судя по всему, давно уже подругу. Да, она-то, может, и накостыляла бы, если что-то бы случилось. Но меня-то это вряд ли бы вылечило. А постоять за себя сама, как показало вчерашнее происшествие, я не могла. Надо же, правда слезы на щеках И ловить его поздно, кто бы кому ни понравился.

Скажите лучше, что мне с инквизицией делать? Я там вчера такую кашу замутила, что теперь меня точно возьмут на заметку Этна гневно сверкнула глазами и начала говорить что-то резкое и не очень лестное для инквизиции, но Айне жестом заставила ее замолчать. Взгляд желтых глаз был внимательным и тяжелым. Мамочки, только настоящего предсказания мне не хватает для полного счастья Пророчица дернулась и нервно провела рукой по лицу.

Не знаю, когда и как При непосредственном участии твоего шакаи-ар. Пророчица понимающе усмехнулась и подняла брови: Думай, как хочешь, но я видела, что вы цело Мне такого не. Феникс жалобно переводила взгляд с меня на Айне.

И хрен с ними, с шакаи-ар. И с мужиками. К великому сожалению, моя физическая форма всегда оставляла желать лучшего. В итоге затянувшаяся прогулка доставляла неприятности и окружающим.

Брат часто пенял мне на лень и нелюбовь к спорту Я отвечала, гордо задрав нос, что девушка не обязана быть сильной. Он хмыкал и говорил, что жизнь рассудит. В такие дни, как сегодня, я готова была согласиться с Хэлом. Даже Феникс, хрупкая и маленькая, шла себе с тяжеленным рюкзаком и не жаловалась А я каждый четвертый спуск с холма проводила на пятой точке.

Вот и сейчас, подвернув ногу, влетела в заросли ромашки В животе урчало от голода. Хотелось либо сдохнуть, либо наконец позавтракать. Солнце било в. А еще снег пойдет на Черном континенте. Валькирия обошла меня и попинала с другой стороны. Все уже вон где! Достойно, как дочери Элен. В спину вдруг ударил сильный поток воздуха, как будто его направили из шланга.

Заколка расстегнулась и свалилась в траву, волосы облепили лицо. Визжа, я буквально взлетела на холм и опять брякнулась на колени, собирая волосы в подобие хвоста. Джайян, насмешливо поглядывая, опустилась рядом и протянула мне заколку. Я сцапала ее и скрепила растрепанные пряди.

Ну вот, теперь еще расчесываться Я мстительно дернула за нить бытия, посылая к Джайян слабый электрический разряд, но валькирия легко поймала его, как люди ловят руками мыльные пузыри, и развеяла по ветру. У меня от иррациональной обиды аж слезы на глаза навернулись. Даже Джайян, которая на два года младше меня, и та сильнее Дым сигарного окурка, волокнистый, как черепаховая гребенка, тянулся из пепельницы к свету, достигнув которого пресыщено полз по нему вбок, как по суконке.

Не знаю отчего, но этот круговорот ослепленного воздуха, испарявшихся вафель, курившегося сахару и горевшего, как бумага, серебра нестерпимо усугублял мою тревогу. Она улеглась, когда, перейдя в залу, я очутился у рояля. Первую вещь я играл еще с волнением, вторую - почти справясь с ним, третью - поддавшись напору нового и непредвиденного.

Случайно взгляд мой упал на слушавшего. Следуя постепенности исполнения, он сперва поднял голову, потом брови, наконец, весь расцветши, поднялся и сам и, сопровождая изменения мелодии неуловимыми изменениями улыбки, поплыл ко мне по ее ритмической перспективе.

Все это ему нравилось. Он сразу пустился уверять меня, что о музыкальных способностях говорить нелепо, когда налицо несравненно большее, и мне в музыке дано сказать свое слово. В ссылках на промелькнувшие эпизоды он подсел к роялю, чтобы повторить один, наиболее его привлекший. Оборот был сложен, я не ждал, чтобы он воспроизвел его в точности, но произошла другая неожиданность, он повторил его не в той тональности, и недостаток, так меня мучивший все эти годы, брызнул из-под его рук, как его собственный.

И, опять, предпочтя красноречью факта превратности гаданья, я вздрогнул и задумал надвое. Если на признанье он возразит мне: Если же речь в ответ зайдет о Вагнере и Чайковском, о настройщиках и так далее, - но я уже приступал к тревожному предмету и, перебитый на полуслове, уже глотал в ответ: После всего, что я сказал вам? А сотни настройщиков, которые наделены им?.

Он клал мне руку то на плечо, то брал меня под руку. Он говорил о вреде импровизации, о том, когда, зачем и как надо писать. В образцы простоты, к которой всегда следует стремиться, он ставил свои новые сонаты, ославленные за головоломность. Примеры предосудительной сложности приводил из банальнейшей романсной литературы.

Парадоксальность сравненья меня не смущала. Я соглашался, что безличье сложнее лица. Что небережливое многословье кажется доступным, потому что оно бессодержательно. Что, развращенные пустотою шаблонов, мы именно неслыханную содержательность, являющуюся к нам после долгой отвычки, принимаем за претензии формы. Незаметно он перешел к более решительным наставленьям. Он справился о моем образовании и, узнав, что я избрал юридический факультет за его легкость, посоветовал немедленно перевестись на философское отделение историко-филологического, что я на другой день и исполнил.

А тем временем, как он говорил, я думал о происшедшем. Сделки своей с судьбою я не нарушал. О худом выходе загаданного помнил. Развенчивала ли эта случайность моего бога? Нет, никогда, - с прежней высоты она подымала его на новую.

Отчего он отказал мне в том простейшем ответе, которого я так ждал? Когда-нибудь, когда уже будет поздно, он подарит меня этим упущенным признаньем. Как одолел он в юности свои сомненья? Это тоже его тайна, она-то и возводит его на новую высоту. Однако в комнате давно темно, в переулке горят фонари, пора и честь знать. Я не знал, прощаясь, как благодарить. Что-то подымалось во. Что-то рвалось и освобождалось.

Что-то плакало, что-то ликовало. Первая же струя уличной прохлады отдала домами и далями. Целое их столпотворение поднялось к небу, вынесенное с булыжника единодушием московской ночи. Я вспомнил о родителях и об их нетерпеливо готовящихся расспросах.

Мое сообщение, как бы я его ни повел, никакого смысла, кроме радостнейшего, иметь не могло. Тут только, подчиняясь логике предстоявшего рассказа, я впервые как к факту отнесся к счастливым событьям дня. Мне они в таком виде не принадлежали. Действительностью становились они лишь в предназначеньи для. Как ни возбуждала весть, которую я нес домашним, на душе у меня было неспокойно. Но все больше походило на радость сознанье, что именно этой грусти мне ни во чьи уши не вложить и, как и мое будущее, она останется внизу, на улице, со всей моею, моей в этот час, как никогда, Москвой.

Я шел переулками, чаще надобности переходя через дорогу. Совершенно без моего ведома во мне таял и надламывался мир, еще накануне казавшийся навсегда прирожденным. Я шел, с каждым поворотом все больше прибавляя шагу, и не знал, что в эту ночь уже рву с музыкой.

В возрастах отлично разбиралась Греция. Она остерегалась их смешивать. Она умела мыслить детство замкнуто и самостоятельно, как заглавное интеграционное ядро.

Как высока у ней эта способность, видно из ее мифа о Ганимеде и из множества сходных. Те же воззрения вошли в ее понятие о полубоге и герое. Какая-то доля риска и трагизма по ее мысли, должна быть собрана достаточно рано в наглядную, мгновенно обозримую горсть. Какие-то части зданье, и среди них основная арка фатальности, должны быть заложены разом, с самого начала, в интересах его будущей соразмерности. И, наконец, в каком-то запоминающемся подобии, быть может, должна быть пережита и смерть. Вот отчего при гениальном, всегда неожиданном, сказочно захватывающем искусстве античность не знала романтизма.

Воспитанная на никем потом не повторенной требовательности, на сверхчеловечестве дел и задач, она совершенно не знала сверхчеловечества как личного аффекта. От этого она была застрахована тем, что всю дозу необычного, заключающуюся в мире, целиком прописывала детству. И когда по ее приеме человек гигантскими шагами вступал в гигантскую действительность, поступь и обстановка считались обычными.

И опять, как не раз уже и раньше, сборник "Mir zur Feier" очутился у меня в руках в труднейшую мою пору и ушел по слякоти на деревянный Разгуляй, в отсырелое сплетенье старины, наследственности и молодых обещаний, чтобы, одурев от грачей в мезонине под тополями, вернуться домой с новой дружбой, то есть с чутьем еще на одну дверь в городе, где их было тогда еще. Пора рассказать, однако, как ко мне попал этот сборник. Дело в том, что шестью годами раньше, в те декабрьские сумерки, которые я принимался тут описывать дважды, вместе с бесшумной улицей, всюду подстерегавшейся таинственными ужимками снежинок, ездил на коленках и я, помогая маме в уборке отцовских этажерок.

Уже пройденная тряпкой и уторканная с четырех боков печатная требуха правильными рядами возвращалась на распотрошенные полки, как вдруг из одной стопы, особенно колышливой и ослушной, вывалилась книжка в серой выгоревшей обложке.

По совершенной случайности я не втиснул ее назад и, подобрав с полу, взял потом к. Прошло много времени, и я успел полюбить книгу, как вскоре и другую, присоединившуюся к ней и надписанную отцу тою же рукою.

Но еще больше времени прошло, пока я однажды понял, что их автор, Райнер Мария Рильке, должен быть тем самым немцем, которого давно как-то, летом, мы оставили в пути на вертящемся отрыве забытого лесного полустанка.

Я побежал к отцу проверять догадку, и он ее подтвердил, недоумевая, почему это так могло меня взволновать. Я не пишу своей биографии. Я к ней обращаюсь, когда того требует чужая.

Вместе с ее главным лицом я считаю, что настоящего жизнеописания заслуживает только герой, но история поэта в этом виде вовсе непредставима. Ее пришлось бы собирать из несущественностей, свидетельствующих об уступках жалости и принужденью.

Всей своей жизни поэт придает такой добровольно крутой наклон, что ее не может быть в биографической вертикали, где мы ждем ее встретить. Ее нельзя найти под его именем и надо искать под чужим, в биографическом столбце его последователей. Чем замкнутее производящая индивидуальность, тем коллективнее, без всякого иносказания, ее повесть.

Область подсознательного у гения не поддается обмеру. Ее составляет все, что творится с его читателями и чего он не знает. Я не дарю своих воспоминаний памяти Рильке. Наоборот, я сам получил их от него в подарок. Я не сделал этого не только оттого, что, проснувшись однажды на третьем году ночью, застал весь кругозор залитым ею более чем на пятнадцать лет вперед и, таким образом, не имел случая пережить ее проблематику.

Но еще и оттого, что она теперь перестает относиться к нашей теме. Однако того же вопроса в отношении искусства по преимуществу, искусства в целом, иными словами - в отношении поэзии, мне не обойти. Я не отвечу на него ни теоретически, ни в достаточно общей форме, но многое из того, что я расскажу, будет на него ответом, который я могу дать за себя и своего поэта.

Солнце вставало из-за Почтамта и, соскальзывая по Кисельному, садилось на Неглинке. Вызолотив нашу половину, оно с обеда перебиралось в столовую и кухню. Квартира была казенная, с комнатами, переделанными из классов.

Я учился в университете. Я читал Гегеля и Канта. Времена были такие, что в каждую встречу с друзьями разверзались бездны и то один, то другой выступал с каким-нибудь новоявленным откровеньем.

Часто подымали друг друга глубокой ночью. Повод всегда казался неотложным. Разбуженный стыдился своего сна, как нечаянно обнаруженной слабости.

К перепугу несчастных домочадцев, считавшихся поголовными ничтожествами, отправлялись тут же, точно в смежную комнату, в Сокольники, к переезду Ярославской железной дороги. Я дружил с девушкой из богатого дома. Всем было ясно, что я ее люблю.

В этих прогулках она участвовала только отвлеченно, на устах более бессонных и приспособленных. Я давал несколько грошовых уроков, чтоб не брать денег у отца. Летами, с отъездом наших, я оставался в городе на своем иждивеньи. Иллюзия самостоятельности достигалась такой умеренностью в пище, что ко всему присоединялся еще и голод и окончательно превращал ночь в день в пустопорожней квартире.

Музыка, прощанье с которой я только еще откладывал, уже переплеталась у меня с литературой. Глубина и прелесть Белого и Блока не могли не открыться. Их влияние своеобразно сочеталось с силой, превосходившей простое невежество.

Пятнадцатилетнее воздержание от слова, приносившегося в жертву звуку, обрекало на оригинальность, как иное увечье обрекает на акробатику. Вместе с частью моих знакомых я имел отношение к "Мусагету".

От других я узнал о существовании Марбурга: Канта и Гегеля сменили Коген, Наторп и Платон. Свою жизнь тех лет я характеризую намеренно случайно. Эти признаки я мог бы умножить или заменить другими. Однако для моей цели достаточно и приведенных. Обозначив ими вприкидку, как на расчетном чертеже, мою тогдашнюю действительность, я тут же и спрошу себя, где и в силу чего из нее рождалась поэзия.

Обдумывать ответ мне долго не придется. Это единственное чувство, которое память сберегла мне во всей свежести. Она рождалась из перебоев этих рядов, из разности их хода, из отставанья более косных и их нагроможденья позади, на глубоком горизонте воспоминанья.

Всего порывистее неслась любовь. Иногда, оказываясь в голове природы, она опережала солнце. Но так как это выдавалось очень редко, то можно сказать, что с постоянным превосходством, почти всегда соперничая с любовью, двигалось вперед то, что, вызолотив один бок дома, принималось бронзировать другой, что смывало погодой погоду и вращало тяжелый ворот четырех времен года. А в хвосте, на отступах разной дальности, плелись остальные ряды.

Я часто слышал свист тоски, не с меня начавшейся. Постигая меня с тылу, он пугал и жалобил. Он исходил из оторвавшегося обихода и не то грозил затормозить действительность, не то молил примкнуть его к живому воздуху, успевшему зайти тем временем далеко. В этой оглядке и заключалось то, что зовется вдохновеньем. К особенной яркости, ввиду дали своего отката, звали наиболее отечные, нетворческие части существованья.

Еще сильнее действовали неодушевленные предметы. Это были натурщики натюрморта, отрасли, наиболее излюбленной художниками. Копясь в последнем отдалении живой вселенной и находясь в неподвижности, они давали наиполнейшее понятие о движущемся целом, как всякий кажущийся нам контрастом предел. Их расположение обозначало границу, за которой удивленью и состраданью нечего делать.

Там работала наука, отыскивая атомные основания реальности. Но так как не было второй вселенной, откуда можно было бы поднять действительность из первой, взяв ее за вершки, как за волоса, то для манипуляций, к которым она сама взывала, требовалось брать ее изображенье, как это делает алгебра, стесненная такой же одноплоскостностью в отношении величины. Однако это изображенье тогда казалось мне выходом из затруднения, а не самоцелью.

Цель же я видел всегда в пересадке изображения с холодных осей на горячие, в пуске отжитого вслед и в нагонку жизни. Без особых отличий от того, что думаю и сейчас, я рассуждал тогда. Людей мы изображаем, чтобы накинуть на них погоду. Погоду, или, что одно и то же, природу, - чтобы на нее накинуть нашу страсть.

Мы втаскиваем вседневность в прозу ради поэзии. Мы вовлекаем прозу в поэзию ради музыки. Так, в широчайшем значении слова, называл я искусство, поставленное по часам живого, бьющего поколеньями, рода. Вот отчего ощущенье города никогда не отвечало месту, где в нем протекала моя жизнь. Душевный напор всегда отбрасывал его в глубину описанной перспективы. Там, отдуваясь, топтались облака, и, расталкивая их толпу, висел поперек неба сплывшийся дым несметных печей.

Там линиями, точно вдоль набережных, окунались подъездами в снег разрушавшиеся дома. Там утлую невзрачность прозябанья перебирали тихими гитарными щипками пьянства, и, сварясь за бутылкой вкрутую, раскрасневшиеся степенницы выходили с качающимися мужьями под ночной прибой извозчиков, точно из гогочущей горячки шаек в березовую прохладу предбанника.

Там травились и горели, обливали разлучниц кислотой, выезжали в атласе к венцу и закладывали меха в ломбарде. Там втихомолку перемигивались лаковые ухмылки рассыхавшегося уклада и в ожиданьи моего часа усаживались, разложа учебники, мои питомцы-второгодники, ярко накрашенные малоумьем, как шафраном.

Там также сотнею аудиторий гудел и замирал серо-зеленый, полузаплеванный университет. Скользнувши стеклами очков по стеклам карманных часиков, профессора поднимали головы в обращении к хорам и потолочным сводам. Головы студентов отделялись от тужурок и на длинных шнурах повисали четными дружками к зеленым абажурам. За этими побывками в городе, куда я ежедневно попадал точно из другого, у меня неизменно учащалось сердцебиенье.

Покажись я тогда врачу, он предположил бы, что у меня малярия. Однако эти приступы хронической нетерпеливости лечению хиной не поддавались. Эту странную испарину вызывала упрямая аляповатость этих миров, их отечная, ничем изнутри в свою пользу не издержанная наглядность. Они жили и двигались, точно позируя. Объединяя их в какое-то поселенье, среди них мысленно высилась антенна повальной предопределенности.

Лихорадка нападала именно у основанья этого воображаемого шеста. Ее порождали токи, которые эта мачта посылала на противоположный полюс. Собеседуя с далекою мачтой гениальности, она вызывала из ее краев в свой поселок какого-то нового Бальзака. Однако стоило отойти от рокового шеста подальше, как наступало мгновенное успокоенье. Так, например, меня не лихорадило на лекциях Савина, потому что этот профессор в типы не годился.

Он читал с настоящим талантом, выраставшим по мере того, как рос его предмет. Время не обижалось на. Оно не рвалось вон из его утверждений, не скакало в отдушины, не бросалось опрометью к дверям. Оно не задувало дыма назад в борова и, сорвавшись с крыши, не хваталось за крюк уносящегося во вьюгу трамвайного прицепа.

Нет, с головой уйдя в английское средневековье или Робеспьеров конвент, оно увлекало за собой и нас, а с нами и все, что нам могло вообразиться живого за высокими университетскими окнами, выведенными у самых карнизов. Я также оставался здоров в одном из номеров дешевых меблирашек, где в числе нескольких студентов вел занятия с группой взрослых учеников.

Никто тут не блистал талантами. Достаточно было и того, что, не ожидая ниоткуда наследства, руководители и руководимые объединялись в общем усилии сдвинуться с мертвой точки, к которой собиралась пригвоздить их жизнь. Как и преподаватели, среди которых имелись оставленные при университете, они были для своих званий малотипичны.

Мелкие чиновники и служащие, рабочие, лакеи и почтальоны, они ходили сюда затем, чтобы стать однажды чем-нибудь другим.

Меня не лихорадило в их деятельной среде, и, в редких ладах с собою, я часто заворачивал отсюда в соседний переулок, где в одном из дворовых флигелей Златоустинского монастыря целыми артелями проживали цветочники. Именно здесь запасались полною флорой Ривьеры мальчишки, торговавшие ею на Петровке в разнос. Оптовые мужики выписывали ее из Ниццы, и на месте у них эти сокровища можно было достать за совершенный бесценок. Особенно тянуло к ним с перелома учебного года, когда, открыв в один прекрасный вечер, что занятья давно ведутся не при огне, светлые сумерки марта все больше и больше зачащали в грязные номера, а потом и вовсе уже не отставали и на пороге гостиницы по окончании уроков.

Не покрытая, против обыкновения, низким платком зимней ночи, улица как из-под земли вырастала у выхода с какой-то сухою и на чуть шевелящихся губах. По дюжей мостовой отрывисто шаркал весенний воздух. Точно обтянутые живой кожицей, очертания переулка дрожали зябкой дрожью, заждавшись первой звезды, появленье которой томительно оттягивало ненасытное, баснословно досужее небо.

Вонючую галерею до потолка загромождали порожние плетушки в иностранных марках под звучными итальянскими штемпелями. В ответ на войлочное кряхтенье двери наружу выкатывалось, как за нуждой, облако белого пара, и что-то неслыханно волнующее угадывалось уже и в.

Напролет против сеней, в глубине постепенно понижавшейся горницы, толпились у крепостного окошка малолетние разносчики и, приняв подочтенный товар, рассовывали его по корзинкам.

Там же, за широким столом, сыновья хозяина молчаливо вспарывали новые, только что с таможни привезенные посылки. Разогнутая надвое, как книга, оранжевая подкладка обнажала свежую сердцевину тростниковой коробки. Сплотившиеся путла похолодевших фиалок вынимались цельным куском, точно синие слои вяленой малаги.

Они наполняли комнату, похожую на дворницкую, таким одуряющим благоуханьем, что и столбы предвечернего сумрака, и пластавшиеся по полу тени казались выкроенными из сырого темно-лилового дерна. Однако настоящие чудеса ждали еще впереди. Пройдя в самый конец двора, хозяин отмыкал одну из дверей каменного сарая, поднимал за кольцо погребное творило, и в этот миг сказка про Али Бабу и сорок разбойников сбывалась во всей своей ослепительности.

На дне сухого подполья разрывчато, как солнце, горели четыре репчатые молнии, и, соперничая с лампами, безумствовали в огромных лоханях, отобранные по колерам и породам, жаркие снопы пионов, желтых ромашек, тюльпанов и анемон.

Они дышали и волновались, точно тягаясь друг с другом. Нахлынув с неожиданной силой, пыльную душистость мимоз смывала волна светлого запаха, водянистого и изнизанного жидкими иглами аниса. Это ярко, как до белизны разведенная настойка, пахли нарциссы. Но и тут всю эту бурю ревности побеждали черные кокарды фиалок. Скрытные и полусумасшедшие, как зрачки без белка, они гипнотизировали своим безучастием. Их сладкий, непрокашлянный дух заполняло погребного дна широкую раму лаза.

Ходил он осторожно, смотрел в пол и широко расставлял руки, как будто ограждая себя от нечистой силы. Потом ушел к дизайнерам, которые милостиво выделили ему один компьютер за мизерную цену в бутылку коньяка. Костя попытался сторговаться на шоколадку, но услышал резонный отказ от главаря дизайнеров и богини "Фотошопа" Милки: Никто и никогда еще не видел своими глазами ту самую обещанную шоколадку!

Да и вообще, мы на диете. Тащи коньяк, и торопись, потому что предложение действительно только в течение часа! А вечером Панченко, тихо ликуя, принес отчет и привел с собой трех девчонок с дизайнерского, включая Милку. Макс славился тем, что никогда не вмешивался и не был замешан ни в одном конфликте внутри компании. Особенно учитывая, что сегодня ты всех угощаешь. Сам с первой зарплаты обещал!

Костя помялся, но терять лицо перед девушками ему не хотелось. Тем более все сказано однозначно и предельно ясно. Оживившись, народ начал перечислять необходимое для скромной офисной гулянки, а Костя, высунув язык, записывал. Я же думал, что за эти два дня вроде бы ничего не изменилось, но почему-то настроение и ожидания у меня совсем другие, чем обычно.

Пытаешься всем угодить, никого не обидеть, в результате обижаешь только. Ну куда это годится? Мы с Михой курили в туалете, пока у нас в отделе в полном разгаре была пятничная гулянка. До нас доносились визг Милки Чердаклиной, потом бас Бородаенко и заразительный хохот Гараяна. Сегодня прибегает продажник, Рашид из коммерческого. Комдир летит к Степанычу.

А тот знает же, что на мне еще сто двадцать два договора, и все нужны вчера Я с этой частью жизни давно разобрался: Ту, что мне нравится. Миха хорошо поддал, и язык у него немного заплетался. Ты не знаешь, а я тебе скажу.

Ну да ладно, сестра помогает, она с дочкой после развода с нами живет. Прихожу домой с работы с такой радостью, ты б знал! Открываю дверь, а там уже Полинка встречает, племянница, радуется! Между тем Миха продолжил: Потом включаю какой-нибудь сериал, сейчас вот "Во все тяжкие" смотрю, видел? И вот там-то у меня полноценная жизнь, общение. Я с девчонкой там одной познакомился где-то полгода назад, Ульяной зовут.

Она из Киева, правда, но это неважно. Живу я там, понимаешь? Только у тебя есть жизнь в этой твоей второй части, а у меня и ее. Сегодня с утра один урод-сосед ломился ко мне в дверь ногами, чтобы занять денег на опохмел!

sionaviva.tk: Герцен Александр Иванович. Былое и думы. Часть первая

Для него это в порядке вещей, представь? И дело не в нем, а во мне: А второй отправил меня выносить собственный мусор, представляешь? Я начал было рассказывать, но в туалет вломились Кравцов с Гараяном, распевая "Наша служба и опасна, и трудна". Так что мы с Михой ретировались.

Не знать, что такое вкладыши! Были такие картинки, вложенные в упаковку жевательной резинки Помню, никак сборную ФРГ нигде не мог найти! Она только у Ашота была, моего двоюродного брата.

Хотя сам Turbo собирал! А сборную ФРГ я даже не. Мы уже хорошо выпили, но домой никто не спешил. То, что принес Костя, давно закончилось, так что сходили и добавили. Николаич, правда, пытался качать права, грозился служебную записку накатать на всех "о распитии спиртных напитков", но его усадили, налили коньяку, поднесли бутерброд, и он, выпив и закусив, успокоился.

Мы сидели и вспоминали детство. Не все мы были коренными петербуржцами. Поэтому, находя что-то общее, радовались и начинали это оживленно обсуждать. Вспомнили Карлсона, капитана Блада, Алису Селезневу, морской бой и металлический конструктор, выжигатель по дереву и настольную игру "Менеджер", сборы металлолома и макулатуры, первые видеосалоны, воскресные диснеевские мультики по ОРТ, первые игровые приставки Dendy Вел он себя весь вечер довольно тихо.

Не развязно, как обычно, но чувствовалось: Тем более первые тосты были за его первую зарплату с хорошими пожеланиями, и даже Миха Семенов расчувствовался и произнес трогательную речь о своей первой зарплате. Ну так что, будете слушать историю?

Костя несколько неуклюже всем разлил. Случилось это в городке столь небольшом, что его название вам ничего не скажет, мои юные друзья. Было мне лет девять, и я собирал марки. Я тоже едва сдержал улыбку: У нас в школе тогда все марки собирали! Особо увлекшиеся даже ходили во Дворец пионеров в кружок филателии.

Потом на переменах понтовались новыми марками: Только перебей еще раз! Безмерно впечатленный такой перспективой, я тут же согласился. В кружке меня постигло разочарование. Я и не знал, что для марок есть специальные альбомы, и раньше просто тупо наклеивал их в альбом для рисования. Короче, после первого посещения кружка я выклянчил у родителей денег на альбом для марок, который называется кляссер. Почему-то при слове "кляссер" мы ржали, а со временем оно стало у нас оскорбительным.

Так что Лева Натансон не случайно стал "Кляссером", но это отдельная история. За альбомом мы с корешем поехали в ту самую "Филателию" на другом конце города.

Район этот у нас пользовался дурной славой. Местная шпана считала своим долгом допросить каждого чужого пацана на предмет принадлежности к району и в случае несоответствия так отделать, чтобы приезжать к ним было неповадно. Но у нас ходили легенды: Не знаю, почему, но один раз, когда Серега поехал за свежей "живописью", его отбуцкали так, что ему никакой Миша Кривой не помог.

Мало того, после слов: Наверное, этот Миша Кривой был каким-то уродом. Но в тот раз нам повезло, и альбом я купил без приключений. Так началась моя карьера филателиста. А через некоторое время наш тренер объявил, что пора готовиться к городской выставке филателистов.

Тренером мы его называли, потому что он вел еще секцию бокса, и многие из нас ходили к нему и. На идею участвовать в выставке не повелся никто, это оказался тот еще геморрой.

Печатными буквами прямо писать я не умел тогда, маленький был. А тренер, зараза, сказал, что это ерунда, можно под трафарет делать пояснительные подписи. На слово "Артек" у нас, пионеров, тогда была такая же реакция, как сейчас у школоты на какую-нибудь Меган Фокс. В общем, развели меня и еще нескольких пацанов, включая Серегу, на участие в этой выставке. У них там тоже какой-то свой план был: Тренер отговорил меня делать выставку про животных: Взамен предложил тему "Владимир Ильич Ленин в зеркале мировой филателии".

Вот это была жесть. Черт с марками-то, их было много тогда с Лениным. Под каждой маркой надо было зафигачить познавательную подпись. Пришлось идти в библиотеку и брать книги о Ленине. Дальше я уже фантазировал. Скажем, стоит Ленин на броневике. Ленин на Финляндском вокзале". А вот еще один Ленин на броневике.

Благодаря моим познаниям в географии Владимир Ильич побывал везде. Судя по моим пояснительным подписям, В. Ленин проводил агитацию мирового пролетариата даже в Австралии. Короче, я одержал безоговорочную победу на выставке. Мне выдали диплом и сказали: Я очень обрадовался и всем об этом рассказал. Девчонки хотели со мной дружить, а Серега кипел от зависти. В общем, пару недель я ходил в героях. Метро уже закрыто, а нам нужно было заглянуть в ночной магазин и взять пива: Нормального человеческого общения Михе не хватало, как и.

С нами увязался Гараян, которого бросила жена и которому тоже хотелось общения. Кроме того, вечерний моцион, как он заявил, очень полезен для сброса веса.

Я оглянулся и увидел, что Левон отстал шагов на десять. Я поднял руку, голосуя, и возле нас резко притормозила разбитая вершина российского автопрома с ягодным названием. Впрочем, нас это не смутило: Гараян лихо нырнул в салон рядом с водителем, мы с Михой расположились на заднем сиденье. Я сказал бомбиле, молодому парню интеллигентного вида, в очках, куда ехать, попросив притормозить возле любого открытого продуктового магазина.

В магазине закупились, потом вернулись в машину и поехали ко. Некоторое время ехали в молчании, а потом Миха спросил: Гараян прокашлялся, открыл окно, закурил, предварительно знаком спросив разрешения у водителя. Жена у Гараяна была молодая, шебутная и дерзкая. Уходила она от мужа регулярно, но каждый раз Левон ее возвращал: Мы с Михой заржали.

А я вот думаю: Миха промычал что-то утвердительное. Возникла неловкая тишина, но тут неожиданно в разговор вступил бомбила. Но тут я ее вчера в кино пригласил. И она согласилась, представляете? Вечером, значит, звоню. Начинают мутить всякие мысли типа: Это с одной стороны. А с другой, думаю: Дозваниваться надо в любом случае, пусть она сама скажет, а не я буду выдумывать".

То есть и не беспокоить ее больше, и добиться. Буду возвращать, не буду, вернется, не вернется Я вот понял, что надо быть проще.

Тогда и жизнь будет проще! Остаток пути ехали в молчании. По радио звучал жизнерадостный голос диджея: А я думал о том, что, возможно, этот парень и прав. Лично я думаю и вправду слишком. Расплачиваясь, Гараян что-то бурчал об охамевшей молодежи, что-то о себе возомнившей и пороху не нюхавшей.

Жизнь продолжается У подъезда на лавочке сидел Вася со своими друзьями. Один был Кецарик, остальных я не. Мы уже заходили в подъезд, который в Питере все называют парадной, когда Вася меня окликнул. Приблатненно так, с гопническими интонациями. Я почувствовал, как у меня окаменела спина. Я напрягся еще больше и на негнущихся ногах медленно двинулся к. Мои коллеги, недоуменно потоптавшись, подошли вместе со. Нам с вашим другом побеседовать.

Но Гараян застыл, словно не слыша Миху, и исподлобья продолжал смотреть на Кепочку. Друг твой оскорбил нашего товарища, а значит, и все наше общество.

Кепочка сплюнул и, продолжая сидеть на корточках на скамейке, обвел рукой расположившихся рядом с ним Васю, Кецарика и еще какого-то спящего мужика, который вдруг встрепенулся и закивал.

Миха отошел в сторону и закурил, оттуда посматривая на. Курил он нервно, а в руке держал сотовый: А он меня послал, дверь захлопнул. Потом еще животным назвал, что-то про тещу мою наговорил, типа убил я ее Гараян резко выдохнул и врезал ему в нос.

Вася с Кецариком ахнули, а спавший мужик вскочил со скамейки, осмотрелся, чертыхнулся и куда-то рванул.